Как развивается ребенок. Осознание своего "Я"

 

 


Питание для продления жизни

Питание, здоровье и продолжительность жизни
Когда становятся стариками
В чем сущность старения
Ускорители старения
Избыточный вес
Умеренно - ограниченное питание
О калорийности питания
За счет чего надо ограничивать питание
Свойства жиров предупреждать атеросклероз
Холестерин - враг или друг?
Сливочное масло
Белки
Витамины
Противосклеротические витамины
Картофель
Минеральные соли
Оздоровители кишечника
Режим питания

 

 

26 марта
ЮРА В ШУТКУ ГОВОРИТ
, что нас с ним связывают три «дабл-ю»: Уондер (Стиви Уондер, негритянский джазовый певец); Уайлдер (Торнтон Уайлдер, автор романа «Теофил Норт», где увлекательно и тонко рассказывается о любительской психотерапии) и Уокер («Джонни Уокер», старинный сорт шотландского виски). Как раз это третье «дабл-ю» и было припасено к моему приходу. Разумеется, со льдом и содовой... (Иногда нам нравится почувствовать себя персонажами книг, читанных в детстве, или ковбойских фильмов. Неспроста коктейль - бары украшены экзотическими бутылками: это элемент рекламы, работающий безотказно.)

Сегодня Жанна полна решимости убедить меня в том, что «голоса», возникающие у психически больных, имеют психологическое объяснение. И чуть порозовевшая от «третьего дабл-ю», она начинает.

— Сознание,— говорит она,— вырастает у маленького человека, как пшеница на поле: для этого надо провести сев. Сев начинается с младенчества. «Поле» здесь особое: оно словно само подставляет борозды, чтобы принять зерна. Доказано, что речь матери, обращенная к младенцу у груди, на миг останавливает сосание. Разве это не чудо — такая чуткость к общению? Величайший инстинкт — чувство голода — отступает в тень, когда слышится слово...

Слово и есть зерно, из которого потом прорастает сознание. У нас на лекциях в МГУ А. Р. Лурия замечательно показывал это на примере слова «чернильница». Прежде всего за счет этого слова и указующего жеста старших (указание на чернильницу) маленький ребенок начинает выделять отдельный предмет, чернильницу, из окружающего мира. А поскольку таким же словесным образом для него выделяют массу других предметов, действий и качеств, мир в его представлении как бы «удваивается». Есть «нечто» — и есть слово, обозначающее это «нечто», способное заместить его в представлении.

Но слово, например «чернильница», не просто этикетка для обозначения вещи. Оно, слово, с другой стороны, есть абстракция обобщение. Ребенку дают понять, что «чернильница» — не только вот эта конкретная вещь, но и всякая вещь того же назначения (хотя не обязательно такого же внешнего вида). Слово постепеннс становится понятием. Ребенок, подражая старшим, берет перьевую ручку, чтобы нацарапать что-то на бумаге, и может при этом попросить чернильницу: он уже понимает ее назначение. Так, по выражению Лурии, слово становится «клеточкой мышления». Не мало этого: слово еще и учит мыслить. В слове «чернильница» есть корень: черн — он показывает, что предмет, данным словом обозначенный, имеет отношение к краскам и цветам. Уловив это, инор ребенок начинает фантазировать: «краснильница», «зеленильница» «синильница»... Ему забавно, взрослые тоже смеются. Дальше в слове есть суффикс -ил, и за счет этого оно входит в еще одну категорию слов — тех слов, которые обозначают предмет, служащий орудием: чернила, белила, шило, мотовило. Здесь есть еще один суффикс: -ниц, а это значит, что слово обозначает также v вместилище: чернильница, сахарница, пепельница, супница...

— Минутку, Жанна,— прервал ее Юра.— О том, что у слова есть корень, суффиксы и прочее, ребенку предстоит узнать намного поздней — в период школьной зубрежки. Как же понять, чте слово «чернильница» чему-то его учит?

— Представь, учит, хотя он еще не умеет анализировать слова по правилам грамматики. Ребенок ведь невольно сопоставляв между собой слова, объем которых лавинообразно увеличивается в его памяти. Есть «чернильница» — и есть «черное», «белое», «желтое». Есть «чернильница» и есть у мамы пудреница. Есть «чернила» и есть «белила». Выясняется, что слово помогает анализировать предметы, вскрывает их качества и назначение, дает возможность хотя бы приблизительно постичь другие, еще неведомые предметы. Помнишь фразу, которую придумал знаменитый русский лингвист Л. В. Щерба? «Глокая куздра штеко бодланула бокра и кудрячит бокренка». Уже в дошкольном возрасте дети могут понять эту фразу. Они ее понимают как сообщение о том, что какое-то животное («глокая куздра») как-то («штеко» — должна быть, крепко) ударило или боднуло («бодлануло») другое животное (явно взрослое, причем мужского пола) и продолжает задавать трепку маленькому животному («бокренку»), детенышу этого взрослого («бокра»). Так что слово учит, даже когда малыши играют, а не учатся. А теперь снова о чернильнице. Ребенок довольно быстро усваивает, что с окончанием -а это слово используется в одних ситуациях, а с окончанием -ы, или -ей, или -у — в других. Например, говоря «чернильницей», люди наверняка хотят показать, что этим предметом что-то делают: тычут, стучат, размахивают, швыряются... Ну как, понятно, что слово есть «клеточка мышления»?

Юра кивнул: — Понятно. Но док, наверно, скучает от твоей лекции, ему эти идеи хорошо знакомы. Они ведь пошли от Л. С. Выготского, можно сказать, отца советской психологии, верно? — В самую точку, — сказал я. — Тут, однако, есть о чем поговорить. Жанна, а почему вот ребенок, по-вашему, все так живо схватывает, усваивает, понимает? Поставлю вопрос четче: почему ребенок, учась говорить, одновременно учится мыслить, а между тем попугай или скворец, перенимая нашу речь, не перенимает мышления?

Жанна оживилась: — Хороший вопрос. Прежде всего сравните развитие птичьего мозга с человеческим. Несопоставимые вещи... — Хорошо, а обезьяна? А дельфины — их мозг, говорят, развит как человеческий? У него в коре больших полушарий нервных клеток даже больше, чем у человека.

— Насчет дельфинов,— сказала Жанна,—действительно ходили слухи, будто у них — при их развитом мозге— есть свой дельфиний язык. Но так ли это? Или их «язык»— очередная форма знакообмена, характерного для многих животных? Если это действительно язык (то есть он состоит из слов, понятий), тогда дельфины и впрямь мыслящие существа и располагают сознанием. Но в таком случае придется фантазировать дальше: значит, подумаем мы, дельфины составляют общество, и это общество имеет историю и культуру, передающуюся из поколения в поколение, хотя бы в «устных преданиях». И главное, в ходе общественного развития дельфинов формируется, хранился и развивается язык — дельфиний язык как основа сознания этих существ... Не слишком ли все это фантастично?

Она заговорила о том, что язык — это не изобретение и орудие отдельного имдивида, а орудие общества и явление истории. А поэтому сознание не может само по себе зародиться у единицы, не включенной в общество. Даже если эта единица обладает великолепно развитым мозгом! Дельфины — показательный пример. Сомнительно, чтобы они были «племенем», «родом», то есть являли собой какую-то форму общества со своей специфической культурой. Будь это так, настаивала Жанна, мы бы уже договорились с ними: удавалось же договориться с племенами, затерявшимися в дебрях Южной Америки или на островах Океании! А с дельфинами подлинного контакта до сих пор нет, хотя занимаются ими уже лет двадцать.

— Послушайте, а ведь любопытная мысль, сказал я.— Стоит ли вообще искать сознание у существ, не имеющих общества? В данную минуту мне это представилось пустым занятием. Несмотря на то, что возможности дельфиньего мозга, видимо, не уступают нашим! Жанна вдруг лукаво прищурилась, уголки ее губ вздрагивали от сдерживаемого воодушевления. Она сказала:

— А знаете, это еще не ответ на ваш вопрос. Если для возникновения сознания требуется только общество плюс развитый язык и хороший мозг, то можно было бы привить сознание и дельфину. Доказать? Я бы поставила такой опыт. Новорожденного дельфина сразу изолировала бы от сородичей и поручила заботам нежных аквалангистов. Пусть они не только проводят искусственное вскармливание, но и ласкают малыша, постоянно заговаривают с ним. Чтобы он мог привязаться к подставным «папе», «маме», «бабушке».

— Как же с ним заговаривать,— возразил Юра,— если он воспринимает звуки не в том диапазоне частот, что человеческое ухо? Жанна с недоумением посмотрела на него. — Ну, это не проблема. Нужен только аппарат, переводящий нашу речь в «дельфиний» диапазон частот. Проблема в другом: надо изобрести специальный дельфиний язык, соответствующий возможностям артикуляции дельфина, но человеческий по содержанию: оперирующий понятиями. Тогда мы не только могли бы заговаривать с дельфином, но стали бы ждать его ответов на том же, доступном ему по форме, языке. Дальше в процессе непрерывного общения с дельфином надо тысячекратно увязывать для него слова и реальные вещи: вот — «дай», вот— «возьми»; это — «вкусное», это — «бяка»; это — «рыба», это — «птица»; поступать вот так — «плохо», «некрасиво», а так — «хорошо», «красиво». И так далее, и так далее, и все на дельфиньем языке. Но и этого мало. Надо поощрять, а также за дело наказывать дельфина. Розги, конечно, не обязательны. И все-таки должна возникнуть и укрепиться его эмоциональная зависимость от воспитателей. Причем пусть поощрения и наказания словесно обосновываются: наш дельфин обязан понимать, что к чему... И вот после такого опыта, наконец, стало бы ясно, может дельфин разделить с нами общечеловеческий дар сознания или не может. Я полагаю, вряд ли.

— А вы как думаете, док? обратился ко мне Юра. — Я в общем тоже полагаю, что дельфин остался бы дельфином; «человеком» (с психологической точки зрения) его сделать нельзя.

— Почему? Я не нашел ясного ответа. А Жанна объявила: — Потому что способность перенять наш язык еще не решает дела. Как и объем мозга. — Что же решает? — заинтересованно спросил я.

— Хм... Здесь, пожалуй, начинается моя отсебятина. Попробую... Ребенок, совсем еще маленький, начинает перенимать наш язык из подражания. Верно? Точно так же, из подражания, делают это попугай или скворец. Но в чем разница? По-моему, в том, что попугай подражает звукам, а ребенок — людям, производящим эти звуки. Он заимствует не одно звучание и даже не одно значение слов (их предметную соотнесенность). Он заимствует применение и назначение слов в человеческих контактах. Зачем это ему? Затем, чтобы ладить с воспитателями. Он к ним привязали, он не может без них; инстинкт подсказывает ему: пропадешь, если не станешь «как они». Не сделаться «одним из них» — смерти подобно, это значит лишиться всего: пищи, уюта, тепла, ласки.

— Но ведь и дельфин,— возразил я,— захочет ладить с воспитателями. — Верно, захочет,— вступил Юра.— Но захочется ли ему подражать нам, людям, этим уродцам, у которых нет ни хвоста, ни плавников, ни умения выпрыгивать из воды в воздух? Чужие мы ему все-таки... А подражание людям здесь главное. Я тебя правильно понял, Жанна?

— Подумаем вместе,— сказала Жанна.— Вот вы попали в среду солдат и хотите считаться «одним из них». Как быть? Прежде всего не шаркать ногами при ходьбе, не сутулиться. Следить за выправкой, говорить четко, действовать решительно... Вы попали в среду современных представителей богемы и мечтаете стать «одним из них». Как этого достичь? Прежде всего быть ленивым в движениях, небрежным в одежде, говорить импульсивно и невнятно, действовать словно нехотя... Что же перенимается у среды в обоих случаях? Роль: шаблон поведения, его общий рисунок. Если вы схватите желанную роль, вас примут за своего, вы не обманули групповых ожиданий. Действовать согласно ожиданиям небезразличных вам людей — это и значит «играть роль». Роль - это кожа и нервы человека как личности. Она выдержала паузу. И поскольку я молчал (прикидывая, способен ли дельфин перенимать наши роли), продолжила: — Ребенок учится говорить. Такова поверхность явления, а вот глубина: он учится играть роли. Ведь человеческое общение — всегда ролевое взаимодействие. Уже в период детского лепета, «гуления», ребенок получает первую в своей жизни роль — роль партнера по контакту. И знаете, эта роль уже требует известного профессионализма. Когда к тебе обращаются, надо слушать, затем отвечать. Слушать надо, вникая в душевное состояние другого: злится или хвалит? Вынуждает к чему-то или просто заигрывает? Отвечать надо в том же ключе, какой избрал партнер. А главное, как только появляется нужда в чем-нибудь (душевная или физическая), надо с этим обратиться — ну хотя бы зареветь! Вот чему мы в первую очередь учим детей. И учим надежно.

— Театр начинается с лепета, - резюмировал я. — Браво! — воскликнул Юра.

- Ладно,—сказала Жанна. — Пошли дальше. Подражание. Подражание и роль партнера оставляют глубокий отпечаток в сырой психике младенца. Ведь поначалу он просто отождествлял себя с родителями. Мама была такое же «мое», как собственная рука. Это отождествление диктовало ему потребность подражать старшим. В частности, перенимать у них эту удивительную склонность все обозначать словами, то есть превращать в объекты, «удваивая» мир... Вдруг, где-то после двух лет, он обнаруживает, что и сам является «объектом»! Он — это «Миша» или «Коленька», или «Надя». Вы не замечали? В период становления речи он часто говорит о себе в третьем лице: «Миша кушать хочет», «Надя на вас обиделась». Это он стал приписывать себе свойства объекта. Одного из объектов...

Следующий тип роли, получаемой ребенком в театре жизни, это межличностная роль. С мамой надо быть одним, с бабушкой другим, с папой третьим. Малыш начинает приноравливаться к тому, чего ждут от него разные партнеры в межличностном взаимодействии, в ежедневно разыгрываемых опектаклях - импровизациях.

— Это уж точно, заметил Юра.— С плаксивым тоном лучше являться к бабушке, чем к отцу, а с игривым — лучше к маме... Ребенок,- говорила Жанна,— не хуже собаки или кошки схватывает личные особенности партнеров. Но - вот чего не может кошка! — он начинает понимать, какие личные особенности старшие приписывают ему самому. Шалунишка он или милый малыш, злюка или добрый, нахальный или паинька. У него ведь уже есть язык, чтобы обозначить эти качества... Свершилось! Так из биологического существа формируется социальный субъект, собственное «Я» ребенка. С началом освоенного актерства, с началом играния межличностных ролей ребенок уверенно говорит о себе уже в первом лице. Он знает, о ком речь. Он сознает это. И его маленькое «Я» теперь обладает поразительным даром «произвольного» действия, «волевого акта». А ведь способность к волевому акту — самое надежное свидетельство народившегося сознания.

Тут она довольно уместно напомнила нам о замечательном прозрении Л. С. Выготского. Он первым в психологии понял, что такое произвольное действие — действие человека, продиктованное его собственной волей. Тысячи лет над этим ломали головы и не находили иного объяснения, кроме таинственной «духовной силы», вселяющейся в нашу душу. А Выготский заглянул в раннее детство человека. В те времена, когда мама говорит малышу: «Где кукла?» — и ребенок под влиянием ее слов, жестов смотрит на куклу и тянется к ней. Мама говорит: «Дай петушка», «подними ручки», «не трогай кошку» - и он выполняет ее инструкции. В этих случаях, как считал Выготский, двигательный акт ребенка начинается речью матери, а кончается его собственным движением. А в дальнейшем ребенок, овладев речью, подает словесные инструкции самому себе, воспроизводя то, что делала мать. Но опять-таки двигательный акт начинается с речи (теперь уже в уме, хотя поначалу порой и вслух), а кончается движением.

- Эти двигательные акты, регулируемые речью, и есть наши «произвольные действия», понимаете? «Слово клеточка мышления», - говорил Александр Романович Лурия. Но словами-то пользуются именно при игрании роли с партнером или «про себя», в уме. Поэтому я осмелилась бы выразиться так: играние роли - клеточка сознания.

- И Жанна взглянула на меня с таким видом, словно сказала дерзость. - Объясни зто получше, предложил Юра, наблюдая за моим лицом, (Как ему хотелось, чтобы она меня убедила!) Пожалуйста. «Я», появившееся у ребенка, это способность к игранию ролей. Ролей много, и чем дальше, тем их больше. Уже в группе детского сада появляются виутригрупповые роли: лидер и исполнитель, соперник и союзник, способный и тупица... Ребенок играет целый ряд межличностных и внутригрупповых ролей, отчетливо сознавая, что все это проделывает его «Я». Если хотите, «Я» — это субъективная изготовка к многообразному актерству. «Когда появляется нужда в чем-нибудь, надо обратиться»,- вспомним первую заповедь человеческого воспитания. «Обращаться» же, то есть общаться, не играя при этом роли, невозможно. Сначала в раннем детстве мы обращаемся только к реальным партнерам. Они присутствуют, они рядом и мы, несмышленыши, подражаем тому, как они обращаются к нам самим. Потом, усвоив первые роли для «Я» и первые роли для партнеров, способны обратиться и к партнерам отсутствующим: воссоздавая их в воображении. Зачем это? А затем, что есть потребности, физические и душевные, и следовательно, «надо обратиться». Разве вы не слышали «разговор с собой», доносящийся из детской? Мы, конечно, неправильно называем это «разговором с собой». Мы это так расцениваем только потому, что в детской нет никого, кроме ребенка. В действительности он общается в таком диалоге не с самим собой (для этого ему еще предстоит вырасти и стать рассудительным философом), а с воображаемыми собеседниками. В отличие от партнеров реального общения давайте будем называть их персонажами. Ролевое взаимодействие с персонажами в голове — это и есть акт сознания. Некоторые персонажи имеют реальное представительство: мама, сосед дядя Вася, воспитательница. А некоторые реального представительства не имеют: баба-яга, волшебник, принцесса — они вымышленные персонажи. Интересно, что Миша или Надя не только обращаются к себе (Мише, Наде) от лица мнимых собеседников. Дело обстоит еще сложнее: Надя ругает куклу тем же тоном, каким мама бранит ее, и отвечает за куклу «своим» голосом. Да это настоящий спектакль — театр одного актера! А потом такие спектакли начинают протекать беззвучно: ведь взрослые учат, что «некрасиво думать вслух». — Значит, сознание, сказал я, несколько озадаченный,- это, по-вашему, свернутое играние ролей — играние их «внутри себя»?

Не только по-моему. Сейчас многие психологи рассматривают сознание как «внутреннюю коммуникацию» - установление связи с воображаемыми индивидами. Главный процесс, происходящий в сознании, можно назвать дискуссией. Покажу это на какой-нибудь «детской» ситуации Представьте себе: дома никого, ребенок один. Ему хочется сладкого, и он помнит, что мама поставила банку с вареньем в правую тумбу буфета. Не будь ребенок наделен сознанием, он съел бы это варенье, и все. А происходит следующее. «Как тебе не стыдно?» — говорит воображаемая мама с присущими ей одной интонациями. «Я только чуть-чуть»,- мысленно отвечает сын. «Смотри мне: только чуть-чуть». Разматывается нитка, закрепляющая бумагу на банке. Ищется ложка — возможно, это папа прикрикнул: «Опять ешь руками?» «Господи что ж ты делаешь?» - снова ворчит мама, потому что банка опустошена уже наполовину «А я ложкой ем», - хвалится сын. «Вот молодец», говорят папа и мама. «Я потихоньку ел... Я ложкой», оправдывается сын, когда банка опустела, а родители говорят, что, дескать, живот заболит. «А я есть хотел!..» И родители в ответ на это делают сочувственные лица. Они счастливы, что он, проголодавшись («бедненький»), насытился («умница, ложкой!»)... Первоначальный смысл дискуссии, то есть процесса сознания, демонстрировать себя, докладывать о своих действиях, просить совета, искать подтверждения. Обосновывать и оправдывать свои поступки в глазах других.

Юра (ему очень понравились доводы жены) раздумчиво добавил: — Почти никто в детстве не бывает паинькой. И точно так же почти никто, став взрослым, не обладает незыблемой уверенностью в своей правоте. Сознание это, наверно, способ «диалогического» решения проблем бытия. Способ их решения вместе с другими. Короче, это «театрализация» индивидуальных проблем каждого человека.

— Красиво вы пристегнули психологию к театру, отдал я должное этой паре. Только все это, боюсь, невозможно доказать «по науке». А это и не нужно доказывать, запальчиво возразил Юра. И так видно. Очевидно. Настолько очевидно, что никто не замечает. Вот посмотрите. Человек охвачен сильным волнением. Его только что оскорбили. Или он ждет важной встречи. И мы видим его в вагоне метро: он сидит напротив, погруженный в себя «до неприличия». Лицо становится злобным... Вдруг — высокомерная усмешка. Или удивленно вскинутые брови... Иной раз шевелятся губы, а бывает и так, что с них срываются слова... Что с человеком? Да он актерствует! Разыгрывает «про себя» сцены с персонажами. С ним то же, что с ребенком, который ведет диалоги один в детской. — Если вы близкий друг этого человека, подхватила Жанна,— он, может быть, откроется вам: в момент злобы на лице он воображал себе гнусное заявление обидчика (то есть играл обидчика!); в момент высокомерной усмешки воображал свою исполненную достоинства отповедь (то есть играл себя!). Но все время играл!

— Одни персонажи сознания,— продолжала она,— имеют метку «я», другие метку «не-я» или «другой». Поэтому я в роли себя могу взаимодействовать в уме с собою же, но в роли другого. Больше того, я в одной из своих ролей могу обращаться к себе же, но в другой из своих ролей. В этом, может быть, разгадка пресловутой «загадки Я». Я, думающая о чем-то, без труда могу помыслить себя, думающей об этом; потом ту себя, которая помыслила меня думающей об этом... и так до бесконечности. Множественность «Я», вероятно, объясняется нашим «скольжением» из одной роли в другую. Меня начала захватывать эта идея. Я спросил:

- А если ваш оскорбленный человек в вагоне метро думает о том, как он двинет по уху обидчика? Значит, он в порядке играния роли должен выбросить вперед кулак? Юра только хмыкнул на мою непонятливость. Жанна мягко сказала: — Вы не учитываете, что сознание — это свернутое играние ролей. Играние их в уме.

Она пояснила, что имеется в виду «свернутость» не только по форме (нам снаружи не видна работа сознания), но и по существу. Когда я в роли себя обращаюсь к себе же (в своей или чужой роли), участники этой «беседы» понимают друг друга с полуслова. Морфология и синтаксис языка, на котором идет внутренний монолог, могут быть как угодно нарушены; всякое слово поддается замене другим, случайно всплывшим, все равно понятно, о чем речь. Отпадает надобность и в законченной фразе. Иное дело, когда требуется вести беседу не с персонажем, а с партнером, реально присутствующим человеком. Он же просто не поймет аграмматических высказываний! Поэтому хотя на введение вашей речи в рамки языка требуется время и определенное усилие, вы все-таки делаете это: делаете так, чтобы вас поняли. В этом железная необходимость внешней коммуникации).

И Жанна перешла к главному: - Понимание этой необходимости, да и сама потребность в партнерстве, во внешней коммуникации, исчезают, как вы знаете, при далеко зашедших случаях шизофрении. Помните пример из того же Лурии—больной говорит: «Буря мглоет». «Что значит мглоет?» Пациент смотрит на врача, как на идиота: «Мглою небо кроет, разве не ясно?» Это он, пациент, перестал видеть различие между внутренней коммуникацией и внешней.

Но вообще говоря, «мглоет» — типично для сознания, ведь оно скорее внутренний, а не внешний диалог. Оно чаще всего «свернутая дискуссия». И так же, как свернута в сознании речь, свернуты в нем и прочие компоненты играния роли - мимика, жест, движение. Поэтому если я играю в уме человека, замахнувшегося на меня, вы не обязательно увидите мой сжатый кулак. По роли мне достаточно изготовки к удару. Или к улыбке. Или к дружескому рукопожатию... Вот так, поминутно изготавливаясь к чему-нибудь, предписанному сиюминутной ролью, мы и мыслим, пребываем в сознании.

— Ладно, Жанна Аркадьевна. Все это не бесспорно, но рациональное зерно в ваших догадках, по-моему, есть. Однако раз вы наконец затронули шизофрению, вернемся к самому поводу нашего разговора. Вы собирались представить мне психологическое объяснение «голосов» у больных, не так ли? — Ну, теперь это будет несложно. У больного, как и у всякого человека, в сознании есть персонажи с меткой «я» и с меткой «другой». Но ни мы с вами, ни оскорбленный человек в метро, разыгрывая в уме «театр одного актера», ни на миг не теряем понимания того, что и «себя», и «другого» исполняет один и тот же актер — «я лично». А психически больной это понимание утрачивает! Может быть, он метку «другой» принимает за реального другого. Когда он исполняет роль вымышленного персонажа, например «шефа», как это происходит у вашего Сани Ч-ва, он роковым образом перестает чувствовать, что исполнитель этой роли не кто иной, как он сам. И тогда ему представляется, что это «речь другого». Оглядываясь, он, естественно, не видит никого рядом! Значит, делает он вывод, эта речь передается мне колдовским образом, с помощью «гипноза на расстоянии», с помощью радиоволн или еще чего -нибудь...

В основе психологического расстройства при шизофрении — расщепление «Я», об этом писали еще классики психиатрии, верно? Истолкуем это так: «Я» в одной роли не отождествляет себя с тем же «Я», но в другой роли. Вот вам и расщепление. По-моему, причина этого жуткого душевного состояния в расстройстве способности к внешней коммуникации. Внешняя коммуникация в,сознании почти полностью подменяется внутренней... Но ведь при одной только внутренней коммуникации слабеет чувство реальности! И тогда собственное мышление начинает в какой-то части восприниматься как чужое: театральные подмостки внутри головы рассматриваются как действительность... Должно быть, наше «Я» только тогда и обретает единство и крепость, когда оно постоянно «обкатывается» во внешней коммуникации, в общение с другими людьми. Наше «Я» воспитано, создано в нас для этой коммуникации. А если исчезло влечение к ней, если тянет уйти в себя, то наше «Я» шаг за шагом расслаивается, расщепляется .. Шизофреник возвращается в детство, когда «беседует» с бабой-ягой, искренно веря в нее.

— Уфф!—отозвался я —Не скажу, что вы меня убедили, Жанна. Но подобного толкования шизофрении я еще не слышал. — Кстати, о доказательствах,— задорно вступил Юра. — Вот вам по меньшей мере косвенные доказательства нашей правоты. Первое: психодрама. Люди, страдающие неврозами собираются и вместе и разыгрывают сценки, в которых освещены и выпячены их личные проблемы. И это помогает! Почему? Потому, что внутренняя коммуникация — безысходная свернутая дискуссия в сознании — заменяется внешней: театрализованным действом. В этом действе человек обнаруживает, что его личные проблемы не единичны, не уникальны, что он не одинок на свете, что кто-то его понимает, что ему могут сочувствовать... Да и зачем люди вообще ходят в театр — пусть в обычный, а не в психотерапевтический «театр психодрамы»? За тем же, чтобы увидеть, как их внутренняя коммуникация отображена на подмостках, театрализована, озвучена общечеловеческим смыслом... А вот вам следующее косвенное доказательство. Если театр одного актера - прямое сценическое воплощение работы нашего сознания, тогда этот жанр («театр одного актера») должен быть древнейшим. Его не наши современники придумали; это наверняка было созвучно и людям иных времен... Так и есть! В античной Греции бытовало искусство, уходящее в бездонную глубь веков как народное творчество: искусство мимов. Греки лишь придали этому искусству литературную форму. Сейчас словом «мим» называют актера, который пользуется на сцене только мимикой, жестом и движениями Но учтите, док, в древнегреческом понимании «мимы» — это разговорные бытовые сценки подражательного характера. Если угодно, скетчи, где, по существу, не происходит ничего, кроме ролевого взаимодействия. И при этом желателен всего один актер, попеременно превращающийся в разных персонажей! Перечитайте блистательного автора мимов Герода, третий век до нашей эры. Перед нами сцена у башмачника: богатые городские дамы покупают обувь; хитрый и льстивый башмачник пытается содрать с них побольше, но и они не дуры, так что ему приходится сбавить цену. Или мим «Учитель»: женщина приводит в школу шалопая-сына, дабы его высекли; наставник детей охотно и с осознанием своего высокого долга берется за эту миссию; мать ожесточена, бездельник откровенно трусит... Вот и все, фабулы в привычном для нас смысле слова нет и в помине. Есть то, что, пожалуй, важнее фабулы: правда характеров, взаимодействий, положений. А почему только один актер? Казалось бы, разве не живее пойдет действие, если каждое действующее лицо будет представлено отдельным исполнителем?.. Но нет! Видно, вся штука в том, что зрителю особенно нравится перетекать вслед за актером из роли в роль и таким способом воспроизводить (и внутренне узнавать!) привычное актерствование «про себя».

...Я записываю все эти суждения Жанны и Юры торопливо и в собственном понимании (или — непонимании!). Главное, не забыть. Они меня взволновали и снова направили мысль по проторенной колее — в сторону проблем бессознательного! Может быть, бессознательное — это, помимо установки, некая внутренняя коммуникация, еще не получившая развернутого и стройного оформления во внешнюю? Все то, что я смутно и темно (то есть свернуто) проговариваю «с самим собой», не задаваясь целью передать это другим? Тогда сознавать — значит быть готовым рассказать другому то, что в тебе.

«Мысль изреченная есть ложь» — Тютчев. Что он имел в виду? Как только я вторгаюсь в свой туманный, одному мне понятный внутренний диалог, как только придаю ему отчетливую понятийную форму, пригодную для внешнего общения, тут же какие-то смысловые и эмоциональные оттенки переживаемого гаснут, живое становится несколько схематичным, и это «ложь». Я не то хотел сказать.. не совсем то... Бессознательное потускнело, уступив сцену сознанию - общепонятному «выговариванию» того, что в тебе.

А в общем необходимость чего-то бессознательного помимо установки вытекает, наверно, из природы самого сознания. Оно ведь двухступенчато. Первая ступень — включение его установкой (момент объективации): на этой ступени у человека происходит свернутый диалог с самим собой или с кем-то воображаемым. Вторая ступень — это уже рефлексия: способность к самоотчету и стало быть, к отчету перед другими. Видимо, говоря «сознание», мы имеем в виду именно эту вторую ступень. Первая же относится к области «подсознательного». Сознание включилось; но прежде чем оно, подобно лампе, засветится вовсю, есть этап тусклого, неполного свечения. Каждый знает это неполное свечение по опыту собственного переживания, но знать — одно, выразить — другое. Чтобы выразить — довести до своего и общего осознания — эти смутные полумысли, получувства, надо быть поэтом.

Предыдущая       Следующая

Перейти к каталогу статей

загрузка...

Записки психотерапевта.


Симптомы невроза. Невроз или начало психоза?
Психические неполадки.
Бессознательное и неосознаваемое.
Фиксированная установка. Иллюзии.
Смена установок и объективация.
Ассоциативный эксперимент.
Бредовый психоз.
Личная жизнь. Источник неврозов.
Когда бессильна психиатрия.
Жизненные обстоятельства.
Психотерапия алкоголизма.
Больному о нем. Рассказ психотерапевта.
Как развивается ребенок.
Гармония становления мужчины и женщины.
Гипнотический сеанс.
Психотерапия. Пьянство и алкоголизм.
Унижение и неблагодарность. Амбиции.
Мучения и самооправдания алкоголика.
Понимание психолога.
Что такое психотерапия?

загрузка...