Смена установок и объективация

 

 


Питание для продления жизни

Питание, здоровье и продолжительность жизни
Когда становятся стариками
В чем сущность старения
Ускорители старения
Избыточный вес
Умеренно - ограниченное питание
О калорийности питания
За счет чего надо ограничивать питание
Свойства жиров предупреждать атеросклероз
Холестерин - враг или друг?
Сливочное масло
Белки
Витамины
Противосклеротические витамины
Картофель
Минеральные соли
Оздоровители кишечника
Режим питания

 

 

4 МАРТА.
ПЕРЕЧИТАЛ ВЧЕРАШНЮЮ ЗАПИСЬ
, и мысль снова потянулась к той поездке, к тбилисским впечатлениям... Встреча с академиком А. С. Прангишвили, директором института... Он удивительно прост, лишен какой-либо монументальности и больше всего напоминает одного из тех мудрых и сердечных дедушек, которых можно встретить с внуком или внучкой на скамье весеннего сквера. Тем острее и патетичнее прозвучала в устах Александра Северьяновича фраза, которую я тут же записал в блокнот:
— В ворота сознания человек не войдет никогда!
Это следовало понимать так: человек не может сознавать процессы установки, протекающие в его мозгу. Мы лишь знаем (теоретически), что они протекают, но никогда не будем способны отдавать себе отчет: вот сейчас модель складывается так-то или так-то... Вообще отдавать себе отчет мы можем лишь в явлениях самого сознания. Например, в мыслях, фантазиях, воспоминаниях, усилиях воли. А установка сама по себе материалом сознания не является.

Признаюсь, меня это несколько озадачило. Я уже знал, что концепция Узнадзе безоговорочно отделяет процессы сознания от процессов установки, что первичная установка — это «бессознательное психическое», прирожденная отражательная деятельность мозга. А сознание — это особый, чисто человеческий способ освоения реальности. Но каким образом уживаются в человеке и работа установки, и работа сознания? Действуют ли они одновременно? Как сочетаются и как «считаются» друг с другом? Из тумана меня первым вывел мой любезный «гид» — психолог Зураб.

— Представьте себе собаку. Она разгрызает кость. Привычно разгрызает. У нее есть прошлый опыт разгрызания костей. Из ее памяти сейчас извлечена фиксированная установка, чтобы обеспечить эту деятельность. И потому деятельность (разгрызание) протекает автоматически. Собака может даже не смотреть на кость. Например, зажмурилась от солнца. И вдруг в кости оказалось что-то необычное: скажем, зубы наткнулись на кусочек свинца. Что теперь происходит?

Автоматизированный процесс, прерывается. Собака внимательно смотрит на кость. В ее памяти идет поиск какой-то другой фиксированной установки, такой, в которой реальная ситуация была бы отражена точнее, полнее. Это значит, что первичная установка изменила свое качество: из установки на деятельность стала временно установкой на ориентацию.

Сопоставляя (неосознанно) реальную картину с различными ее аналогами в прошлом опыте, собака пробует разгрызть кость то с одной, то с другой стороны. Кость становится «объектом», о котором надо получить более подробную информацию. Получить информацию надо как извне (приступая к объекту с разных сторон), так и изнутри (мобилизуя прошлый опыт). Этот особый момент в деятельности первичной установки — момент «добирания» информации об объекте — Д. Н. Узнадзе назвал объективацией. Смена установок то и дело прерывается моментами объективации.

— А теперь скажите,— внезапно обратился ко мне Зураб,— может ли собака потерять сознание? — Ну да,— отозвался я.— Если, например, что-то тяжелое свалилось ей на голову. — Собака грызет кость; человек стоит и смотрит. К несчастью, неожиданно обоим что-то свалилось на голову. Оба лежат неподвижно, с закрытыми глазами, не реагируют на прикосновение, даже на болезненный укол...

Вы считаете — оба потеряли сознание?
— Разумеется, а вы как считаете? -— Только человек.
— Но вы же сами описываете: собака неподвижна, глаза закрыты...
— Вы поймите. Нельзя потерять то, чего не имеешь.—
И он начал объяснять:— То, что оба потеряли, это определенный уровень бодрствования. Тот уровень, на котором возможна объективация. После удара по голове для обоих объективация невозможна. Но возвращение к этому уровню (оба «очнулись») у человека и собаки лишь внешне одинаковое. Действительно, оба снова могут действовать. А также ориентироваться, то есть прибегать к объективации. Но суть дела, наверно, в том, что для человека объективация — это почти всегда включение сознания. Установка на ориентацию у человека означает: нашему мозгу необходимо срочно получить — что? Прежде всего вот что: общечеловеческую информацию о происходящем. То есть информацию, выраженную в понятийной форме.

Смысл слова «сознание», наверно, раскрывается путем простого отделения приставки: со-знание, знание о мире и о себе совместно с другими людьми. Ныне живущими. Давно исчезнувшими. А также с теми, кто еще не родился... Что вы так странно смотрите на меня? Ставите мне психиатрический диагноз?.. Но я говорю не о мистической или телепатичеекой «связи душ». Суть не в том, что вот я думаю и все знают, о чем. Нет. Но все могут узнать, о чем я думаю, если я потружусь выразить свои мысли вслух или на бумаге. Совместное знание того, что происходит, казалось бы, только в моей голове, обеспечивается общностью человеческого языка.

— Позвольте, Зураб. Люди говорят на тысячах языков. Многие языки со временем неузнаваемо меняются и даже умирают... — И все-таки мы «читаем в душе» каких-нибудь вавилонян! А через тысячу лет люди другой национальности будут «читать» в нашей душе. Были бы только ключи для дешифровки текстов!

Дальше он заговорил о том, что многие лингвисты убеждены в существовании универсального «метаязыка», благодаря которому возможен перевод с древнекитайского на суахили, с этого — па зулусский, с этого — на норвежский и так далее. Психологически эта переводимость смысла с языка на язык объясняется универсальной «смыслонаполненностью» знаков, используемых в общении людей. А эти знаки — прежде всего слова, язык.

Животные тоже общаются с помощью знаков. Но их знаки на несколько порядков беднее смыслом, располагаются на более низком уровне обобщений, чем наши слова, составляющие язык. У обезьян, например, очень трудно выработать соотнесенность знака с предметом; в их картине мира «предмет» практически отсутствует, есть лишь конгломераты образов. Если шимпанзе кое-как удается научить условному жесту, обозначающему какой-то единичный предмет, например, этот стол, то бесконечно труднее научить ее применять тот же жест в отношении другого стола. То есть выработать у нее понятие стола.

— А раз так,— заключил Зураб,— то обезьяна не имеет сознания. В моменты объективации, когда надо четче понять, что происходит, она не может обратиться к «общеобезьяньему» опыту. Его не существует. Он, обобщенный опыт, может существовать только закрепленным в понятиях. Другое дело — мы. Разве вы не читали знаменитую книгу Л. С. Выготского «Мышление и речь»?

Я понял его так: у нас, людей, «смыслоносный знак» (слово) соотнесен с предметом или явлением, понимаемым обобщенно. И это достигнуто не чьими-то индивидуальными прозрениями, а общественно-историческим опытом человечества, который закреплен в языке. Из этого-то опыта мы и черпаем в моменты объективации, то есть в моменты включения сознания.

— Во время объективации у человека,— продолжал Зураб,— сознание включается почти всегда. Допустим, вы грызете кость... Ладно, не кость, а косточку утки. И натыкаетесь зубами на кусочек свинца. В вашей голове сразу отразится вся ситуация в ее понятийной форме. Мелькнут мысли: «Грызу косточку... что-то твердое... дробинка... не сломался ли зуб». Мелькнут и побочные мысли, например: «Вот, значит, как ее подбил охотник». Или: «Жена никогда не посмотрит, что бросает в котел». Вы ориентируетесь в происходящем чисто человеческим, словесным способом. Первичная установка в момент объективации запрашивает именно общественный опыт освоения мира, опыт, выраженный в языке, понятийный опыт. Он-то и является содержанием сознания...— Теперь вы увидели мостик между установкой и сознанием?— спросил он.
— Еще не совсем.
— Начнем сначала. Зачем живому существу объективация? Усвоили?
— Чтобы ориентироваться.
— А зачем ориентироваться?
зз — Чтобы решать задачи для обеспечения жизни.
— Хорошо. Какую информацию извлекает из памяти первичная установка животного, чтобы сориентироваться? Индивидуальную. Ту, что накоплена от рождения, за весь период приспособления к среде. К тому же еще и родовую информацию, наследственно закреплённую в инстинктах. А человек? Какую информацию запрашивает из памяти его первичная установка в моменты объективации?
— Тоже индивидуальную. Отчасти и родовую. Разве не так?
— Так, но не так! Индивидуальная информация у человека существует большей частью в понятийной форме и потому оказывается общественной информацией. Она-то и составляет материал сознания! Первичная установка человека обращается к сознанию как к высшему авторитету, когда надо решить проблемы обеспечения жизни: биологические и социальные. Ведь потребности человека не просто биологические. Он может удовлетворять свои естественные потребности лишь при условии, что одновременно удовлетворяются потребности социальные... Теперь вам ясен мостик между установкой и сознанием? Этот мостик — наш особый, человеческий способ объективации.
— Мостик, похоже, проходим только в одну сторону,— возразил я.— Получается, что сознание лишь обслуживает нужды организма, и исключительно благодаря этому оно время от времени милостиво включается первичной установкой. Жалкую же роль вы отвели сознанию!
— Ничего подобного. По «мостику» мы проходим в обе стороны. Додумывайте до конца! Ведь если «высший авторитет», то есть сознание, говорит «нет», «так нельзя», «надо иначе», то объективация у человека заканчивается ограничением тех или иных животных актов поведения!

Я понял, что он прав. За счет сознания ограничиваются, дисциплинируются, по-иному направляются те биологические порывы, которые могли бы привести к неудовлетворению социальных потребностей. Конечно, мы не можем непосредственно управлять динамикой установок, потому что эта динамика не охватывается сознанием и не подконтрольна нашей сознательной воле. Но мы способны направленно влиять на этот процесс! Сознание не игрушка первичной установки, не жалкий раб бессознательного, как считал, например, Фрейд. Йоги убеждают нас в этом наиболее эффективно.

Сознанием йог умеет влиять на свои установки до такой степени, что его организм до известных пределов не воспринимает, например, ожога, укола, кислородного голодания... Но пример йогов не единичен.

Легендарный римский воин Муций Сцеволла, державший руку над пламенем,— еще один пример. Впрочем, любой солдат, когда он поднимается в атаку под пулеметным огнем вопреки биологическому стремлению выжить,— яркий пример типичной победы сознания над «животным началом», воплощенным в первичной установке человека. Да и само это «животное начало» во многом изменено в нас сознанием.

— Читайте академика А. С. Прангишвили,— посоветовал Зураб.— У него прямо говорится, что отношения между первичной установкой и сознанием в первую очередь «содружественные» и лишь отчасти антагонистические.
— Зураб, вы меня, пожалуй, убедили, но мне запало в память одно место вашего рассуждения: «объективация у человека почти всегда включает сознание». Что означало это «почти»?
— Вы знакомы с доктором психологических наук Рамишвили?
— Незнаком, но читал отдельные его работы. Удивительно глубокий ум. И какая у него эрудиция!
— У «него»? Да о ком речь! Дареджан Ираклиевна Рамишвили — одна из известнейших и образованнейших сотрудниц института. Попробую вас познакомить, но учтите: она очень остра на язык, и, если будете плохо соображать, вам не поздоровится. Советую сперва прочесть... И он назвал несколько работ, которые я проштудировал перед встречей с Дареджан Ираклиевной.

Как человек, как ученый, она просто очаровала меня. Оставалось посожалеть, что столько лет я не находил подобного учителя, существовал сам по себе, вне психологической школы (только теперь я понял, что значит школа!). А из ее великолепных экспериментов мне больше других запомнился вот этот. Ребенку показывают ряд коробок; на крышке каждой коробки изображена какая-нибудь раскрашенная геометрическая фигура. «В одной из коробок,— говорит экспериментатор,— лежит конфета. Найди ее — и она твоя». Что делает ребенок? Прежде всего направляется к коробке с самой яркой фигурой на крышке (в точности так же, оказывается, ведет себя шимпанзе). Но, там конфеты нет. Путем перебора коробок конфета, наконец, отыскивается. На сегодня опыт окончен...

Назавтра малыша просят сделать то же самое. Но коробки в ряду стоят в другом порядке — не в том, что вчера. А экспериментатор говорит: «Конфета в той коробке, которая чем-то похожа на вчерашнюю». Тогда ребенок направляется к коробке, находящейся на том же месте в ряду, где была вчерашняя со сладкой приманкой. Здесь тоже сходство с поведением животных: они чрезвычайно внимательны к пространственным соотношениям. Если спросить ребенка: «Разве вчера конфета лежала в такой коробке?»—он уверенно ответит: «Да, в такой». Ответит вопреки очевидности (вчера на этом месте находилась коробка с другой фигурой на крышке) — и торопливо откроет крышку. А конфеты нет... Потому что конфета кладется всякий раз в коробку с заранее определенной фигурой на крышке, например, треугольником. Правда, окраска треугольника от опыта к опыту меняется. Ребенку это невдомек. Вчера он «клюнул» на яркий цвет, сегодня — на место коробки в ряду. Но поиски конфеты в коробках продолжаются, и вот она снова в его руке. В последующие дни опыт повторяется в том же виде. И постепенно малыш научается почти сразу находить нужную коробку! Находить-то научается. Но спросите его: в какой коробке обычно лежит конфета?— и он называет... цвета треугольников на крышке. Неважно, что тех же цветов были и квадраты, и круги, и ромбы на крышках коробок. Сама «треугольность» как истинный критерий выбора ребенком не сознается. Странная картина! В моменты объективации мозг уже научился ориентироваться на треугольную форму. Но до сознания это еще «не доходит». Вероятно, в детском сознании просто нет пока отчетливого понятия треугольника! —

Думаете, это происходит только с детьми?— Дареджан Ираклиевна лукаво усмехнулась.— Назовите, пожалуйста, признаки собаки. Я начал: — Хвост, четыре лапы, уши торчком... Правда, необязательно торчком...— и прикусил язык. Все названное можно было с таким же успехом отнести и к животным других видов. Конечно, я знаю, что такое собака, и ни одну собаку не спутаю с кошкой или теленком. Но способность осознать признаки собаки сильно отстает от способности выделить и использовать их.

— Теперь скажите,— продолжает Дареджан Ираклиевна,— тимофеевка — это трава? — Трава. — А клевер? — Трава. — А фиалка? — Нет, фиалка — цветок. — А клевер — трава? Но ведь и клевер имеет цветок! Я не нашелся что ответить. Она рассмеялась. — Не огорчайтесь, не вы первый, не вы последний. Это свойственно человеческому мышлению. Вы отвечаете правильно, но «не знаете», что именно побуждает вас считать фиалку не травой. Чуть подумайте и поймете: трава — для вас все, что применяется как зеленая масса. Но вам не обязательно доходить до этого заключения, чтобы отличать траву от нетравы. В том-то и удивительная особенность слова: оно служит ориентиром понятия, даже когда само понятие еще не схвачено сознанием. Вот мы говорим: «расщепление атома». То, что слово «атом» в действительности означает «неделимый», не имеет значения. Формально мы говорим нелепость, вроде «расщепление нерасщепля-емого», но ведь нам ясно, что имеется в виду!

Следовательно, общие моменты и соотношения в окружающей среде наш мозг фиксирует еще до их осознания; это результат объективации. Сознание же, оперирование словами, понятиями, создает для человека уникальную возможность освоить и закрепить картину мира во всем богатстве ее общечеловеческого, культурно-исторического смысла. ...Так я понял Зурабово «почти». Не все, что нами объективируется, обязательно осознается.

Самовоздвигающаяся башня установки может достичь высоких облаков сознания, и тогда вершина башни рельефно серебрится, одетая инеем, — это мы сознаем доступное осознанию. А порой башня лишь на миг задержится в облаках, мы не успеваем составить себе четкое представление об увиденном. Не вполне сознаем, плохо сознаем...

«Концепция установки,— говорит академик А. С. Прангишвили,— позволяет советским психологам заявить свои законные права на сферу бессознательного».

«Бессознательное», таинственный «подвал сознания»... Зигмунд Фрейд, Альфред Адлер, Карл-Густав Юнг населили этот подвал жутковатыми призраками. Там томятся взаперти изгнанные из чопорных залов сознания постыдные мысли и животные побуждения, давние детские обиды и запретные порывы... Там жмутся к стенам загадочные гиганты — то ли души предков, то ли бессмертные демоны, ждущие своего часа. Вся эта компания только и стремится приоткрыть тяжкий люк, вырваться на волю, внести хаос и свирепый разгул в светский бал сознания, где звучит пристойная музыка и шуршат шелка. Когда это происходит, человек безумеет. И чтобы этого не произошло, сознание человека держит неусыпных стражей, которые наваливаются на люк сверху. Изредка кому-то из узников удается все же выскользнуть вверх за счет маскарада: переодевшись или прикинувшись кем-то другим. Это бывает, например, во время сновидения. Лазутчик устраивает некоторый скандал в сознании, и тогда его разоблачают, схватывают и водворяют на место. А сознание долго живет произошедшим скандалом: в нем тревога, недоумение, перешептывание...

А вот как это видится со стороны: человек «стал странным», «чудит», «не в себе», а почему — непонятно. Некоторые новейшие исследователи «подвала», неофрейдисты, наполнили эту тюремную камеру более привлекательными персонажами: мускулистыми добрыми молодцами, которые олицетворяют творческие силы индивида. Эти богатыри легко приподнимают крышку люка и, появившись на балу, вносят в него радостный подъем. Потом, угомонившись, уходят вниз, на свои полати...

Как бы психоаналитики ни рассматривали бессознательное — как средоточие зла или как средоточие добра и жизненной энергии,— топография этой волшебной сказки все та же: верх — низ, зал — подвал. Крошечный зал и громадный подвал - целое подземелье, сотрясаемое схваткой страстей. Об этом мы говорили с Аполлоном Епифановичем Шерозией, профессором философии и психологии Тбилисского университета. К моему удивлению, он оказался сравнительно молодым человеком. Его труд «К проблеме сознания и бессознательного психического» наводил на мысль о всеведущем старце. Однако мне предстояло еще большее удивление. Шерозия сказал: — «Бессознательное» фрейдисты понимают как то же сознание («мир идей»), с тем же психическим материалом, но только «минус осознание». У них, скажем, мысль, переходя из «зала» в «подвал», остается тем не менее мыслью. Но это вряд ли возможно. Факты сознания — мысли, представления, фантазии, желания — не существуют где-то вне сознания, в неком подвале. Они имманентны сознанию, принадлежат только ему. Точно так же листья дерева принадлежат только кроне: мы не найдем их ни в стволе, ни в корнях. Мысль, например, или сознается или нет, но невозможно представить себе, чтобы она была перемещена куда-то в «подвал» и там, оставаясь мыслью, сделалась «бессознательной». Раз бессознательная — значит, не мысль. Еще не мысль, лишь какая-то предпосылка мысли. Я воодушевленно подхватил: — Разумеется. В мозгу есть области, осуществляющие работу сознания. И есть более глубоко расположенные области, обеспечивающие деятельность первичной установки. Если первичная установка включает сознание, в нем пробуждается та или иная мысль. Но если эта мысль перестает появляться в сознании, нельзя говорить, что мысль стала бессознательной. Просто установка по каким-то причинам не дает этой мысли пробудиться. В общем, прощайте, господа великие фантазеры. Вы славно потрудились, ваши книги еще долго будут тревожить умы, но настало время науки. Науки о бессознательном. Аполлон Епифанович слушал. Этот человек умеет слушать, как мало кто. Тут-то и настало время мне удивляться.

Он возразил: — Знаете, так можно вместе с водой вышвырнуть из ванны и ребенка. Первичная установка и сознание — это, должно быть, еще не все, с чем мы сталкиваемся в психической жизни человека. Есть в ней еще что-то бессознательное: не только в духе Узнадзе (установка), но и близкое именно к психоаналитическому пониманию этого слова. — Вот как? Что же? Опять «подвал»? Но вы сами говорили... — А вот об этом,— улыбнулся Шерозия,— мы и собираемся повести речь на Международном симпозиуме по проблемам бессознательного. Профессор Бассин в Москве и мы в Грузии добились своего: симпозиум состоится в Тбилиси осенью этого года. Объяснимся с психоаналитиками. Хотите приехать?

Предыдущая       Следующая

Перейти к каталогу статей

загрузка...

Записки психотерапевта.


Симптомы невроза. Невроз или начало психоза?
Психические неполадки.
Бессознательное и неосознаваемое.
Фиксированная установка. Иллюзии.
Смена установок и объективация.
Ассоциативный эксперимент.
Бредовый психоз.
Личная жизнь. Источник неврозов.
Когда бессильна психиатрия.
Жизненные обстоятельства.
Психотерапия алкоголизма.
Больному о нем. Рассказ психотерапевта.
Как развивается ребенок.
Гармония становления мужчины и женщины.
Гипнотический сеанс.
Психотерапия. Пьянство и алкоголизм.
Унижение и неблагодарность. Амбиции.
Мучения и самооправдания алкоголика.
Понимание психолога.
Что такое психотерапия?

загрузка...