Голоса извне - психиатрия бессильна.

 

 


Питание для продления жизни

Питание, здоровье и продолжительность жизни
Когда становятся стариками
В чем сущность старения
Ускорители старения
Избыточный вес
Умеренно - ограниченное питание
О калорийности питания
За счет чего надо ограничивать питание
Свойства жиров предупреждать атеросклероз
Холестерин - враг или друг?
Сливочное масло
Белки
Витамины
Противосклеротические витамины
Картофель
Минеральные соли
Оздоровители кишечника
Режим питания

 

 

15 МАРТА.
БЕСЕДА О БЕССОЗНАТЕЛЬНОМ
неожиданно развернулась в «салонном» варианте. Вчера вечером побывал в гостях у Жанны Аркадьевны и ее мужа, Юры. Он режиссер, дом у них, что называется, открытый, и за столом всегда столкнешься с интеллектуалами из гуманитариев.

Мне нравится бывать у Жанны. Оба они с мужем большие знатоки психотерапии, читают на нескольких языках, любят поговорить о прочитанном. И не только поговорить. Жанна прошла специализацию по психотерапии в Ленинграде у профессора Б. Д. Карвасарского в клинике неврозов, и теперь она моя полноправная помощница, хотя медицинского образования у нее нет. Юра, пытливый и наблюдательный человек, проводит с актерами сеансы аутотренинга (и даже преподает им элементы йоги), ищет все новые способы «раскрепощения» человека в исполнительском творчестве, мастерски проводит индивидуальную психотерапевтическую беседу. Он принадлежит к не столь уж редкой категории «прирожденных» психотерапевтов; одно из примечательных свойств таких людей: к ним тянутся, им исповедуются, у них просят совета, запутавшись в личных невзгодах и душевных метаниях. Думаю, профессия режиссера как нельзя лучше подходит Юре: преданность искусству сочетается в нем с неисчерпаемым интересом к человеку.

В своих «психоделических» усах (их можно было бы называть и казацкими), в неснашиваемом джинсовом костюме, в пестрой майке какого-то английского яхт-клуба, Юра производит впечатление классического представителя современной богемы; меня отчасти коробит этот поиск «индивидуального стиля» за счет зарубежного тряпья и парикмахерских ухищрений, тем более что «индивидуальный стиль» оказывается на поверку международным шаблоном... Этой стилизацией пронизан весь быт моих приятелей, включая и их духовный уклад: здесь и модернистские гравюры, и несколько первоклассных икон, и увлечение дзен-буд-дизмом, и звуковая аппаратура высшего качества с уникальными записями и пластинками; здесь и вызывающие зависть тома за стеклами шкафа, и позапрошлогодний «Плейбой» на столике; здесь и шокирующая вольность в использовании русской лексики, и к месту ввертываемые английские и французские идиомы; здесь с одинаковым жаром могут обсуждать творчество Достоевского, искусство шаманов и тайны музыки Моцарта... Временами я чувствую себя в этой среде безнадежно старомодным и провинциальным, но игра в «суперсовременность» и всеобъемлющую широту взглядов тем не менее забавляет и странно бодрит меня. В глубине же души я чувствую: это не только игра или эффектная поза; за претенциозностью стиля стоит неподдельная жадность ко всему новому, необычному, яркому в искусстве, в жизни, в мышлении.

На этот раз я спорил с неким Шуриком, музыковедом, доказывая ему, как велика роль психологии и психиатрии в сегодняшнем понимании мира. Шурик пожимал плечами. На его взгляд, человек, как и в былые времена, остается загадкой для науки, духовный мир нельзя постигнуть путем логического анализа, есть лишь один путь: личный внутренний опыт.

— Известно ли вам,— говорил он,— что древней индийской музыке присуща изощренность, не ведомая европейцу? Там, где наше ухо различает лишь одну переходную ступень от звука к звуку — полутон, для индийских музыкантов существовали десятки ступеней. Но при столь поразительной музыкальной культуре их музыканты не имели нотных знаков, обходились без системы записи звуков. Почему, как вы думаете?
— Потому, видимо, что отображение музыки с помощью условной системы знаков никого в ту пору не интересовало, и никому не приходило в голову.
— Поверхностно судите. Уж скорее они считали ненужным, даже вредным заниматься этим. Потому что знание музыки и исполнительское мастерство передавались у них исключительно от мастера к ученику. Нотная запись —вдумайтесь! — адресована всем и никому. Ею может воспользоваться любой желающий.
— Цеховые секреты? — предположил я. — Вульгарная версия. А дело в том, что вместе с мастерством и знанием от учителя к ученику передавалось нечто большее, чем сама музыка: духовный опыт творчества, восторг и благоговение музицирования. Мало уметь играть, надо уметь понимать и чувствовать, а это не передашь в нотных знаках. Это, если хотите, та информация, которая немедленно теряется, если мы воплощаем музыку в формально точные, но безличные записи.
Вмешался Юра: — Да, собственно, и философские учения у них передавались только так: от учителя к ученикам. Чудно им было бы видеть, как человек нашей эпохи «изучает философию» по книжкам...
Личному духовному опыту учителя доверяли больше, чем записи, в которой этот опыт, по мнению древних, выражен заведомо неполно и в общем несовершенно: ведь человеческий язык ограничен в своих возможностях. Учитель передавал свой опыт, само собой, не одними речами, он пользовался всей палитрой «вне-речевых средств коммуникации»: жестом, взглядом, интонацией, поступками и всем строем своей жизни — в поддержку или в контраст говоримому. Только так достигалась "объемность " мысли и раскрывалась ее бездонная глубина.
— Мне нечего возразить,— заверил я собеседников.
— И совсем не об этом речь. Психологическая наука — такая, какой она сложилась на сегодня,— не тщится подменить собой духовный опыт человечества, она на это неспособна и, наверно, никогда и не будет способна. И все же есть одна процедура, с помощью которой современная психология переворачивает тысячелетние традиции мышления людей. Вот эта процедура: всякая встреча духа с «мистической» тайной, с призраками из «потустороннего» мира рассматривается как встреча сознания с бессознательным в человеке.

Жанна разлила кофе и, с интересом поглядывая на меня, уселась на краешек тахты. Определенно она придала мне задора. Неожиданно для себя я произнес целую речь. — Достаточно однажды принять этот взгляд, и картина мира выстраивается заново. Видения апостола Иоанна; ярость Лютера, запускающего чернильницей в одному ему видимого дьявола; откровения медиумов в спиритических сеансах; ослепительные озарения поэтов и мыслителей; убежденные свидетельства мистера Адамского, «побывавшего внутри летающей тарелки»,— все избавляется от обертонов метафизического ужаса перед сверхестественным... «Непостижимое» во Вселенной сменяется просто непознанным; драматические борения духа низводятся с космической арены, куда их помещает наивное сознание, на земное поприще поисков человеком смысла и гармонии бытия. Кстати, борения ничуть не становятся от этого менее драматическими...

— Одним махом религии убивахом,— заполнил паузу Шурик. Всем своим видом он показывал, что с этой минуты я ему просто неинтересен. Я тоже догадался, что спорить с ним бесполезно. Но меня уже прорвало.
— Не волнуйтесь, Шурик. Богоискателю дверь к тайнам остается открытой, только расположена она теперь не «над», а «под» его сознанием. Впрочем, простодушно-топографические представления («над» и «под») нетрудно перевернуть. Тот, кто остро нуждается в боге, найдет его и в природе человеческой психики, не запрокидывая голову к небесам. И все-таки психолог может вызвать ненависть у людей определенного склада. Он ведь пытается лишить нас волшебной сказки, персонажами которой мы себя мнили...
— Может быть, хватит? — опросил Шурик. Выражение лица у него было, как у итальянского киноактера, произносящего «мама миа».
— Психолог в таких случаях более терпим,— заметила Жанна.— Он понимает и любит присущую человеку извечную жажду сказки.
— Но называет сказку сказкой,— возразил я.— Не делая исключения для религии... Мы жертвы иллюзии, которой тысячи лет. Когда человек заглядывает в собственную душу, он тут же обнаруживает ее нематериальность: мыслимое, переживаемое - это не пространственное и ощутимое. Теперь, переводя взгляд на мир, человек улавливает в его устройстве немало такого, что укладывается в категории сознания. Согласованность. Целенаправленность. Осмысленность. Закономерность. И поскольку эти видимые приметы миропорядка совпадают с приметами нашего собственного сознания, появляется соблазн проецировать свойства сознания на весь миропорядок. Отсюда один шаг до идеи «мирового духа», управляющего всем-всем... Далее возникает иллюзия обратной проекции: это не я проецирую в мир свой бесплотный дух; это Мировой Дух, вечный и бесконечный, проецирует малую толику самого себя в мою (и не только мою) головенку, внося в нее идеи, смыслы, соотношения, цели... Знаете, мне вдруг пришел на ум пациент, которого я вчера консультировал. Этому в голову «вкладывает мысли» не бог, не абсолют, а могущественная всемирная организация, да еще с помощью телепатии...

— Платон повержен, Гегель в пыли,— пробормотал Шурик, заводя глаза. Все рассмеялись — и я со всеми. Может быть, меня и правда заносит?
— А что насчет пациента? — заинтересовался Юра (у этого буквально слюнки текут на всяческие клинические казусы).
Я рассказал о несчастном филологе.
— Откуда у вас уверенность, что это болезнь? — спросил вдруг Шурик.

Признаться, я оторопел. Он же принялся развивать типичную непрофессиональную версию: мой пациент действительно мог натолкнуться на секреты какой-то организации, о которой нам не «докладывают» в газетах, дабы не было паники. В наше время технические чудеса на грани фантастики — вещь возможная, почему бы не допустить и передачу мыслей на расстоянии, телепатическое управление мозгом? Юра и Жанна настояли на том, чтобы я объяснился. Я сделал это главным образом для них.

— Тут вот в чем дело. Фантастический бред этого рода описан давным - давно. Задолго до того, как появились технические чудеса и идеи телепатии. Состояние психоза, как этот, имеет свою структуру; одинаковая структура бреда повторяется от одного пациента к другому независимо от образования, социального положения и даже эпохи, в которую живет больной. Меняется лишь внешнее оформление, а костяк все тот же. Еще сто лет назад оформление фантастического бреда было целиком религиозным. Заболевший считал, что его мозгом управляет бог или дьявол, а то и оба: кто кого. Но точно так же он ощущал какие-то свои мысли и действия — «сделанными», «не своими»; точно так же считал себя персонажем борьбы могущественных мировых сил, мучился от страха, утешался мнимым величием, а на взгляд окружающих вел себя нелепо, дико и страшно. И становился все менее логичным в суждениях.
— Тем хуже для окружающих,— сказал Шурик.— Обывательское, бескрылое сознание...
Я решил не обращать внимания на его реплики. — Столетие назад больному шизофренией казалось, что он общается с ангелами — таково было в его представлении «население» космоса. Сегодня такой больной, если он атеист, будет говорить о телепатии, о «гипнозе на расстоянии», исходящем от секретной группы, о космических пришельцах, избравших его своим доверенным лицом...
— Вот ведь трагикомическая ситуация,— прервал меня Шурик. — Представьте: прилетели пришельцы. Инкогнито. Нашли разумного, непредубежденного человека, которому можно открыться. Человек сообщает другим: так мол, и так. А его прячут в сумасшедший дом!
— Надо ответить, док! — воскликнул Юра, потирая руки (это он так меня называет: док, на американский лад).— Надо ответить!
Тогда я рассказал о Сане Ч-ве.
Саня был моим пациентом в остром психиатрическом отделении восемь лет назад. Его переживания отличались крайней мучительностью: «останавливалось» сердце, «переворачивались» внутренности, перед глазами рисовались цветные полосы и пятна; в ушах, а затем и внутри головы звучали ругательства, угрозы, требования, чтобы он покончил с собой. Не без труда удалось приглушить шквал этих команд и ложных восприятий с помощью нейролептиков. Месяца через два от начала лечения Саня стал тихим, приветливым и затаенным. Правда, ко мне он чувствовал доверие, и мало-помалу я узнал его тайну.

(По моему убеждению, психиатр не должен перечить бреду больного. Это лишь усиливает в нем чувство одиночества. Молодые врачи, позволяющие себе высмеивать нелепые умозаключения пациента, приводят меня в бешенство. Считаю низостью топтать достоинство человека, и без того обиженного судьбой.) Саня поверял мне то, что скрывал от всех, даже от матери, а я помалкивал, кивал головой, от души сочувствуя парню. Неожиданно оказалось, что я в глазах Сани союзник, непоколебимо верящий в то, что ему представляется очевидным. Я не возражал. По крайней мере, ему будет с кем поговорить, не боясь натолкнуться на издевательство. Мне же как врачу надо любой ценой поддерживать контакт с человеком, чтобы помогать ему, насколько это возможно. Саня вдруг «понял» причину своих недавних страданий. Или, лучше сказать, ему наконец «все объяснили»: его, оказывается, выбрали для проведения грандиозного эксперимента. Эксперимент, конечно, сверхсекретный: влияние на мозг на расстоянии. Дело крайне важное и с военной точки зрения, и для полетов в космос. Когда ему было очень плохо, это «шефы» проверяли его на стойкость, выдержку и умение хранить тайну. Испытание он выдержал. А «работа» продолжается. По-прежнему действуют и на сердце, и на глаза, и на внутренности; действуют через мозг, и мозг очень устает. Но теперь с ним дружелюбно разговаривают, шутят, иногда развлекают его музыкой. Все эти передачи на расстоянии идут прямо в голову. Разговоры «шефов» не бывают звучащими, как обычная речь, просто в голове появляются мысли и представления, которые он «безошибочно» определяет как исходящие от «них». Он и отвечает им тоже мысленно, правда, кое-кто заметил, что иногда он беззвучно шевелит губами, но это уж так, по привычке. Саня теперь живет в надеждах и с чувством блистательной перспективы. Когда-нибудь «работа» придет к концу, и его портреты появятся в газетах, а имя станет, одним из самых славных, как имена первопроходцев космоса...

Что касается меня, доктора, то «шефы» разрешили Сане держать со мной связь и даже отчасти делиться со мной секретами государственной важности. Из этого следует, что я имею какое-то касательство к «работе» и на меня возложены даже обязанности поддерживать нервную систему «подопытного» на должном уровне работоспособности.

Естественно, я ухватился за эту роль и поспешил закрепиться в своей почетной должности («секретная медслужба»). Право, мне на руку действовать не от собственного имени, а как бы от имени авторитетных «шефов» больного. Саня выписался. Восемь лет oн не попадает в больницу. Все эти годы «работа» идет полным ходом; даже, бывает, ночами «не дают передохнуть». Но пациент удерживается в жизни, худо-бедно справляется со своими обязанностями (он слесарь) и систематически бывает у меня. Это «шефы» ему напоминают: «Пора к врачу». И «напоминают» довольно-таки своевременно! Раз Саня звонит, значит, ¦ему хуже: тяжелое настроение, невыносимое самочувствие, расстройство сна, неприятности... И просто непреодолимая потребность поговорить о себе, почувствовать благожелательный отклик другого человека.

Точно так же звонят и многие другие пациенты. Плохо им — приезжают. У Сани иначе: когда ему плохо, это прежде всего подмечают «шефы»; остается только выполнить их указания и обратиться к врачу. И правда, одного лекарства ему убавишь, другого прибавишь, заменишь старый препарат новым, более современным, и есть облегчение. А в сознании Сани, должно быть, такая картина: засекреченный медик привел в порядок его нервы, дабы беспрепятственно продолжался первый в мире уникальный эксперимент.

Выбить эту жуткую, но и захватывающую сказку из головы больного на сегодняшнем уровне психиатрии невозможно. Остается паллиативная помощь. Живет человек, работает, не совершает нелепых или опасных поступков — и на том спасибо.

— Откуда вы знаете,— спросил Шурик,— что все это бред, сказка? Что вы, медик с ограниченным кругозором, смыслите в современной технике влияния на мозг, в размахе изысканий военного и космического направления?

Я ответил сдержанно (общение с пациентами многому учит): — Больных, подобных Сане, у меня были сотни. Некоторым их «шефы» или «руководители мыслей» даже читали лекции по физике, математике, философии, истории. Пациенты уверяли меня, что подобных идей или сведений у них самих никогда не было, да и быть не могло. Так что это уж наверняка «от шефов»... Я просил поделиться «идеями и сведениями». Но все, что мне довелось услышать, не превышало образовательного и интеллектуального уровня... самого пациента. Хуже того, не дотягивало до этого уровня! То были субъективно возведенные в ранг «откровения» перепевы из школьных и институтских программ, жалкие умопостроения мечтательного десятиклассника, банальности и общие места, озаренные вспышками болезненного чувства величия...

Свидетельствую: еще никогда «через сознание больного» ни со мной, ни с кем-либо из коллег не заговорил космический пришелец, или давно умерший гений, или современный реформатор наук, искусств, общественной жизни. И потому я не верю в безумие как в «источник неслыханного интеллектуального опыта». Духовный опыт безумца и впрямь уникален, но он непередаваем, оторван от мирового хода мысли и лишен общечеловеческого содержания, его невозможно «освоить» и «поставить на службу» благодарному человечеству. Удивительные и глубокие мысли я слышал иногда от людей, отмеченных «странностью», «непохожестью» на остальных. Что ж, талант всегда странен. «Так не бывает,— думаешь,— это невозможно», а гляди-ка, возможно, бывает... Некоторые из поразивших меня собеседников впоследствии заболели шизофренией. Но будучи в состоянии острого психоза, они уже не генерировали мощных идей. Полез бред, чистый бред... Ницше писал главу под названием «Почему я так умен» именно на том этапе душевной болезни, когда его блестящий ум захлебнулся в пучине психоза...

И снова о Сане. «Шефы», понятно, никогда не говорили ему ничего такого, что превосходило бы его семь классов образования. Через «указания шефов» в его сознании всегда оформляются собственные нужды — и не более того. Например, нужда во враче, когда становится невмоготу. Есть в этом и комические стороны. Например, он любит выпить по субботам, что немало тревожит его старенькую мать («Не спился бы!..»). И вот, «шефы», что называется, открытым текстом рекомендуют: «Пей, Саня. Пей». Однажды он «перебрал». Шефы ему: «Все, пока не пей больше». Ему становится скучно за станком. «Шефы» тут же: «Хватит, Саня, иди покури... Не надо работать» (начальник цеха щадит Саню, понимает: больной).

В свое время он увлекся игрой в преферанс. «По копеечке». Нашлись партнеры из старых приятелей. Однажды проиграл за ночь рублей двадцать (ведь ни остроты внимания, ни сообразительности психоз не прибавит!). И «шефы» немедленно отреагировали: «Все, Саня. Больше не играй. Преферанс — нехорошая игра». С тех пор больше и не играет...

Дает ли это мне право всякого мыслителя или художника, почувствовавшего, что он стал, как выражается Ницше, «мундштуком потусторонних императивов», считать безумцем вроде Сани или вчерашнего филолога? Да никоим образом! Встреча с бессознательным, отчужденным от «Я», возможна для творческого человека без всякого психоза. Мы полны скрытых от сознания духовных сил. И когда помогаем им прорваться наружу, чувствуем: что-то несет нас помимо воли, что-то складывает наши мысли в такую конфигурацию, до которой мы сами своим обыденным сознанием никогда бы не додумались. Это — вдохновение. Но только в сочетании с суеверием, (а творческие люди часто суеверны) вдохновение рисуется нам наполовину всерьез, наполовину как «сказка для самого себя» — подарком могучих сил, выходящих далеко за пределы нашей собственной души.

Впрочем, «собственная» ли она у нас?.. Это, пожалуй, относительно, если иметь в виду душу, впитавшую в себя духовный опыт общечеловеческой культуры. «Мировой дух» и впрямь существует, но не в космосе, а в книгах, формулах, музыке, изобразительных искусствах, в танце и актерском мастерстве, в системе воспитания, в общественных традициях. В этом смысле вдохновенный творец в момент созидания, в момент переосвоения культуры действительно больше и выше собственного «Я»...

Но психиатрии здесь делать нечего.
— А знаете,— сказала Жанна,— когда вы говорили о больных, о том, как они принимают речи «собственной продукции» за «чужие» речи, мне пришла в голову одна дерзкая мысль.
— Какая же?
— Доказать вам, психиатру, что эти так называемые «голоса» больных имеют психологическое объяснение. Короче, это не просто болезнь мозга, а болезнь сознания.
— Страшно интересно. Давайте.
— Нетушки. Сначала вы должны выполнить одно давнее свое обещание.
Она со значением уставилась на меня, и я сообразил, в чем дело. Вот уже два месяца она просит, чтобы мы вдвоем взялись за коллективную психотерапию алкоголиков. Она уже подобрала группу из четырех человек: протестировала, настроила, уточнила семейные и служебные обстоятельства этих людей. Мне нынче дали выговориться, и я чувствую себя широким, щедрым, уступчивым. Конечно, занимательную вещь она предлагает. Но, черт возьми, работы и без того выше головы!..
Словно угадав мои мысли, Жанна с детской назидательностью говорит:
— Ведь это тоже больные люди! И я соглашаюсь. В принципе. На той неделе начнем.

Предыдущая       Следующая

Перейти к каталогу статей

загрузка...

Записки психотерапевта.


Симптомы невроза. Невроз или начало психоза?
Психические неполадки.
Бессознательное и неосознаваемое.
Фиксированная установка. Иллюзии.
Смена установок и объективация.
Ассоциативный эксперимент.
Бредовый психоз.
Личная жизнь. Источник неврозов.
Когда бессильна психиатрия.
Жизненные обстоятельства.
Психотерапия алкоголизма.
Больному о нем. Рассказ психотерапевта.
Как развивается ребенок.
Гармония становления мужчины и женщины.
Гипнотический сеанс.
Психотерапия. Пьянство и алкоголизм.
Унижение и неблагодарность. Амбиции.
Мучения и самооправдания алкоголика.
Понимание психолога.
Что такое психотерапия?

загрузка...